Василиса Премудрая

В старопрежние годы в некоем царстве мышь уговорилась с воробьем вместе в одной норе жить, в одну нору корм носить — про зиму в запас.
Вот и стал воробей воровать: благо есть куда прятать. Много натаскал в мышиную нору всякого зерна. Да и мышь не зевает: что ни найдет — туда же несет.
Знатный запас снарядили на глухое зимнее времечко. «Заживу теперь припеваючи», — думает воробей, а он, сердечный, порядком-таки приустал на воровстве.
Пришла зима, а мышь воробья в нору не пускает, знай его гонит, — все перья на нем выщипала. Трудно стало воробью зиму маячить: и солодно и холодно.
— Постой же, мышь, я на тебя управу найду.
И пошел воробей к птичьему царю на мышь жаловаться:В старопрежние годы в некоем царстве мышь уговорилась с воробьем вместе в одной норе жить, в одну нору корм носить — про зиму в запас.
Вот и стал воробей воровать: благо есть куда прятать. Много натаскал в мышиную нору всякого зерна. Да и мышь не зевает: что ни найдет — туда же несет.
Знатный запас снарядили на глухое зимнее времечко. «Заживу теперь припеваючи», — думает воробей, а он, сердечный, порядком-таки приустал на воровстве.
Пришла зима, а мышь воробья в нору не пускает, знай его гонит, — все перья на нем выщипала. Трудно стало воробью зиму маячить: и солодно и холодно.
— Постой же, мышь, я на тебя управу найду.
И пошел воробей к птичьему царю на мышь жаловаться:
— Царь-государь, не вели казнить, вели слово вымолвить. Был у нас с мышью уговор, вместе в одной норе жить, про зиму корм запасать. А как пришла зима, не пускает меня мышь к себе, да еще в насмешку все перья мои повыдергала. Заступись за меня, царь-государь, чтобы не помереть мне с детишками напрасной смертью.
Отвечает птичий царь воробью:
— Ладно, я это дело разберу.
И полетел птичий царь к звериному царю, рассказал ему, как мышь над воробьем надругалась:
— Прикажи, любезный государь, твоей мыши моему воробью за бесчестье сполна заплатить.
Звериный царь говорит:
— Позвать ко мне мышь.
Мышь явилась, прикинулась такой смиренницей, такие лясы развела, воробей стал кругом виноват:
— Никакого уговору у нас не было, а хотел воробей насилком в моей норе жить, а как стала его не пускать, он в драку полез, думала, что уж и смерть моя пришла.
Звериный царь говорит птичьему царю:
— Ну, любезный государь, мышь моя кругом чиста, воробей твой сам виноват.
— Коли так, — отвечает птичий царь звериному царю, — давай воевать, вели своему войску выходить в чистое поле, там у нас будет расчет.
— Хорошо, будем воевать.
На другой день чуть свет собралось в чистом поле войско звериное, собралось войско птичье. Начался страшный бой. Куда силен звериный народ! Кого ногтем, кого зубом цапнет — глядишь, и дух вон. Да и птицы не поддаются, — завалили все поле трупами звериными.
В том бою ранили орла. Попытался было он подняться ввысь — только и смог, что взлетел на сосну и уселся на верхушке. Окончилась битва, звери разбрелись по берлогам, по норам, птицы разлетелись по гнездам, а он, горемычный, сидит на сосне, пригорюнился.
В ту пору по лесу шел мужик с ружьем. Видит — орел сидит. «Дай, думает, убью его». Только прицелился, вдруг орел говорит ему человеческим голосом:
— Не бей меня, добрый человек, возьми-ка лучше к себе да корми меня три года, — соберусь с силами, я тебе добром заплачу.
Не поверил ему мужик, — какого добра ждать от орла? — и прицелился в другой раз… Опять орел просит его не губить… Прицелился мужик в третий раз, и в третий раз взмолился орел:
— Не бей меня, добрый человек, возьми лучше к себе, корми меня три года, я тебе добром заплачу.
Сжалился мужик над орлом, влез на сосну, взял орла, посадил к себе на руку и принес домой. Орел ему говорит:
— Возьми острый нож да ступай в чистое поле, там у нас был страшный бой, много набито всякого зверья, будет тебе пожива немалая.
Взял мужик острый нож, пошел в чистое поле, а там всякого зверья понабито — видимо-невидимо, одним куницам да лисицам счету нет. Мужик поснимал с них шкуры, свез шкуры в город и продал не дешево. На те деньги накупил хлеба, насыпал три больших закрома, — на три года хватит.
И стал он орла кормить. Прошел год. Один закром опустел. Орел и говорит мужику:
— Неси меня в поле на то место, где стоят высокие дубы.
Мужик принес его в поле к высоким дубам. Орел поднялся высоко и с разлету ударился грудью в одно дерево: дуб раскололся надвое.
— Нет, — говорит орел, — не собрался я с прежней силой, корми меня еще год.
Проходит еще один год. Велит орел нести его к высоким дубам. На этот раз взвился под самое облако, с разлету ударил в дерево грудью: раскололся дуб на мелкие части.
— Нет, не собрался я еще с прежней силою, корми меня третий год.
Вот, как прошло три года, опустело три закрома хлеба, орел велит опять нести его к высоким дубам. Взвился на этот раз выше облака да вихрем ударил сверху грудью в самый большой дуб, — расшиб его в щепы от верхушки до корня, — ажио лес кругом зашатался.
— Теперь вся моя старая сила со мной, спасибо тебе, добрый человек, что кормил меня три года. Садись ко мне на крылья, понесу тебя на свою сторону, расплачусь с тобой за добро.
Мужик сел ему на крылья, полетел орел по поднебесью к морю-океану, забрался высоко-высоко и спрашивает:
— Посмотри на синее море, велико ли?
— Да с колесо, — отвечает мужик.
Орел встрепенулся и сбросил его вниз, да не допустил до воды, подхватил на крылья, поднялся еще выше и спрашивает:
— Посмотри — велико ли синее море?
— Да с куриное яйцо.
Орел встрепенулся и сбросил мужика, и опять не допустил его до воды, подхватил на крылья и забрал на этот раз в самую высоту:
— Посмотри — велико ли синее море?
— С маковое зернышко.
В третий раз сбросил орел мужика в море, тот летел, летел до самой воды, и опять орел подхватил его на крылья и спрашивает:
— Что, добрый человек, опознал ты теперь — каков смертный страх?
А мужик-то чуть жив от страха.
— Спознал, — говорит…
— Таково-то и мне было сладко, когда ты в меня три раза из ружья целил.
Полетел орел с мужиком за море в тридевятое царство и тридевятое государство и говорит:
— Прилетим мы к моей старшей сестре. Станет она тебе давать много золота, серебра и каменья самоцветного, ты ничего не бери, проси только медный ларчик с медным ключиком.
Долго ли, коротко ли, прилетают они в медное царство. Выбегает к ним старшая сестра, — стала брата целовать, миловать, к сердцу прижимать.
— Чем тебя угощать, чем тебя потчевать, братец любезный?
— Не меня угощай, не меня потчуй, — отвечает ей орел, — угощай этого доброго человека, — он меня три года поил, кормил, от смерти выходил.
Орлова сестра мужика угостила, употчевала и повела в кладовые:
— Бери, чего душа хочет, — злато, серебро, каменье самоцветное…
Мужик ей отвечает:
— Не надо мне ничего, дай мне медный ларчик с медным ключиком.
Тут Орлова сестра рассердилась:
— Не жирно ли тебе будет, этот ларчик для меня самой стоит дорого.
Орел не стал долго толковать с ней, посадил мужика на крылья и полетел в серебряное царство к своей средней сестре. По дороге наказывал:
— Будет она тебе давать золото, серебро, каменья самоцветные, ты ничего не бери, а проси у нее серебряный ларчик с серебряным ключиком.
Ну и здесь, у средней сестры, случилось то же самое. Орел не стал долго толковать, полетел с мужиком в золотое царство к своей младшей сестре, по дороге наказывал:
— Проси у нее золотой ларчик с золотым ключиком.
Прилетают они в золотое царство, выбегает навстречу младшая сестра, стала брата встречать-целовать, миловать, крепко к сердцу прижимать.
— Братец родимый, откуда ты взялся? Где три года пропадал, долго в гостях не бывал? Чем велишь себя угощать, чем потчевать?
— Не меня угощай, не меня потчуй, угощай этого доброго человека, — он меня три года поил, кормил, от смерти выходил.
Посадила она мужика за столы дубовые, за скатерти браные, угостила, употчевала и повела в кладовые, — дарит его златом, серебром, каменьями самоцветными:
— Бери, чего душа хочет.
Мужик ей говорит:
— Не надо мне ничего, дай мне золотой ларчик с золотым ключиком…
Орлова сестра ему отвечает:
— Ради брата родного мне ничего не жалко. Бери себе на счастье. — И подает ему золотой ларчик с золотым ключиком.
Вот мужик пожил, попировал в золотом царстве, пришло рремя расставаться.
— Прощай, — говорит ему орел, — не поминай лихом. Да смотри, не отмыкай ларчика, покуда домой не воротишься.
Пошел мужик домой. Долго ли, коротко ли, шел он, шел, приустал и захотелось ему отдохнуть. Сел на берегу синего моря, и взяло его раздумье:
«Зачем орел не велел открывать ларчика? А что, если в ларчике-то пусто? Бывало из-за чего хлопотать!»
Смотрел он, смотрел на золотой ларчик, крепился, крепился, — взял его и открыл.
Батюшки-светы! И полезли оттуда быки да коровы, овцы да бараны, да табун лошадей; вышел оттуда широкий двор с хоромами, и амбарами, и сараями; зашумел зеленый сад; выскочили слуги многие: «Что угодно, что надобно?..»
Как увидел это мужик — и затужил, взгоревал, начал плакать, приговаривать:
— Что я наделал, зачем орла не послушал, как все это назад в ларчик соберу?
Вдруг видит он — вышел из синего моря старый человек, подходит к нему и спрашивает:
— Чего ты, мужик, горько плачешь?
— Как же мне не плакать! Кто мне будет собирать эдакое стадо великое да все добро в маленький ларчик?
Старый человек говорит ему:
— Пожалуй, я помогу твоему горю, соберу тебе всю скотину, все твое добро, но только с уговором: отдай мне то, чего дома не знаешь.
Задумался мужик: «Чего бы я дома не знал? Кажись, все знаю».
Подумал и согласился.
— Собери, — говорит, — все, отдам тебе — чего дома не знаю.
Старый человек собрал ему в ларчик всех быков и коров, овец да баранов, табун лошадей, широкий двор с хоромами, амбарами и сараями и слуг многих. Мужик взял ларчик и пошел восвояси.
Долго ли, коротко ли, приходит он домой, — встречает его жена:
— Здравствуй, свет, где был-пропадал?
— Ну, где был-пропадал, — там меня и нет теперь.
— А у нас радость, без тебя у нас сынок родился.
И несет жена ему младенца. Тут только спохватился мужик — чего обещал старому человеку, который из моря выходил. Крепко мужик приуныл и рассказал жене про все, что с ним было. Погоревали они, поплакали, — да не век же горевать? Пошел мужик на задний двор, открыл золотой ларчик, и полезли оттуда быки да коровы, овцы да бараны, да табун лошадей; вышел широкий двор с хоромами, амбарами, сараями да погребами; зашумел зеленый сад.
И стали мужик с женой жить-поживать, добра наживать да сына — Ванюшу — растить… Иван растет не по дням, по часам, словно тесто в опаре всходит; и вырос большой, умный, пригожий, — молодец молодцом.
Раз мужик пошел косить сено. Вдруг выходит из речки старый человек и говорит ему:
— Скоро же ты забывчив стал. Вспомни, ведь за тобой должок.
Воротился мужик домой, сидят они с женой и плачут. Иван спрашивает:
— Батюшка, матушка, о чем вы плачете?
— Как же нам не плакать, — смотрим на тебя, Ванюша, — не на счастье, а на беду ты зародился.
И тут мужик рассказал ему, какой у него со старым человеком был уговор.
Иван отвечает:
— Ну что же, обещанного назад не воротишь, значит, моя судьба такая.
Попросил Иван у отца с матерью благословеньица и собрался в путь-дорогу.
Идет он дорогою, идет широкою, идет полями чистыми, лугами зелеными и приходит в дремучий лес. В лесу стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке. Иван думает: «Дай зайду», — и зашел в избушку. А там сидит баба-яга, теребит кудель, увидала его и спрашивает:
— Что, добрый молодец, долю пытаешь или от дела лытаешь?
Иван ей отвечает:
— А ты, бабушка, сначала напои, накорми дорожного человека, а потом уж и спрашивай.
Баба-яга поставила на стол напитки и наедки разные, напоила, накормила, и он ей рассказал все без утайки, — куда и зачем идет.
— Счастье твое, дитятко, — говорит ему баба-яга, — что ты ко мне прежде зашел, а то не бывать бы тебе живому. Старый человек, кому ты обещан, — грозный морской царь, он на тебя давно сердит. Послушай меня, — иди на берег моря, прилетят туда двенадцать серых утиц — дочери морского царя, ударятся об землю, обернутся красными девицами и станут купаться. Ты схвати сорочку у младшей царевны и не отдавай, покуда она за тебя замуж не согласится пойти. Тогда все будет хорошо.
Иван поблагодарил бабу-ягу и пошел, куда она ему сказала… Шел он дорогою, шел он широкою, шел полями чистыми, степями раздольными и приходит к синему морю. Сел за кустом и дожидается.
Прилетают двенадцать серых утиц, ударились о сырую землю и обернулись красными девицами, все до единой красоты несказанной. Поскидали платья и стали купаться: играют, плещутся, песни поют.
Иван вспомнил, что наказывала ему баба-яга, подкрался и унес сорочку у самой младшей царевны…

7